- О чем я думаю? - сказал я, заводя свои руки ей за шею. - О том, что движение к высшей точке счастья в буквальном смысле подобно восхождению на гору...
- Да не так же. Крючок расцепите. Да нет. Оставьте, я сама. Простите, я вас перебила.
- Да, оно похоже на рискованное и сложное восхождение. Пока самое желанное еще впереди, все чувства поглощает сам процесс подъема. Следующий камень, на который должна ступить нога, куст бурьяна, за который можно ухватиться рукой... Как вы прекрасны, Анна... О чем бишь я... Да, цель придает всему этому смысл, но начисто отсутствует в любой из точек движения. В сущности, приближение к цели само по себе выше, чем цель. Был, кажется, такой оппортунист Берштайн, который сказал, что движение - это все, а цель - ничто...
- Не Берштайн, а Бернштейн. Как это у вас расстегивается... Где вы только нашли такой ремень?
- О Боже, Анна, вы хотите, чтобы я сошел с ума...
- Говорите дальше, - сказала она, подняв на секунду взгляд, - но не обижайтесь, если некоторое время я не смогу поддерживать беседу.
- Да, - продолжал я, откидывая голову и закрывая глаза, - но самое главное здесь то, что, как только вы поднялись на вершину, как только цель достигнута, она в тот же момент исчезает. В сущности, как и все созданные умом объекты, она неуловима. Подумайте сами, Анна: когда мечтаешь о прекраснейшей из женщин, она присутствует в воображении во всем совершенстве своей красоты, но, когда она оказывается в объятиях, все это пропадает. То, с чем имеешь дело, сводится к набору простейших и часто довольно грубых ощущений, которые к тому же обычно испытываешь в темноте... О-о-о... Но как бы они ни волновали кровь, красота, которая звала к себе минуту назад, исчезает - ее подменяет нечто такое, к чему и стремиться-то было смешно. А это значит, что красота недостижима. Точнее, она достижима, но только сама в себе, а то, чего ищет за ней опьяненный страстью разум, просто не существует. Изначально красота даже... Нет, я больше не могу. Идите сюда... вот так. Да. Да. Так удобно? О мой Бог... Как, вы сказали, правильно зовут этого человека, который говорил о движении и цели?
- Бернштейн, - прошептала Анна мне в ухо.
- Вам не кажется, что его слова вполне можно отнести к любви?
- Да, - прошептала она, слегка кусая меня за мочку.
- Цель - ничто, а движение - все.
- Так двигайтесь, двигайтесь, умоляю вас.
/Чапаев и Пустота. Виктор Пелевин/